В прихожей послышался шум. Женский голос, довольно резкий, произнес:

— Нет, нет, спасибо, мы сначала в порядок себя приведем. Такая грязь у вас в районе, такая раскисень! Хоть бы встретил кто-нибудь.

Лутовкин что-то сказал в ответ, должно быть, остроумно оправдался, потому что раздался серебристый смех.

Оставив девушек у зеркала, Лутовкин вернулся к друзьям. Встал в дверях, глядя поочередно то на Севу, то на Олега. Вид у него был довольно растрепанный.

— Ну, и куда ты девал новорожденную? — непринужденно спросил Олег. — Сознавайся, старый греховодник.

— Новорожденную? — тупо переспросил Лутовкин. — А…

— Сразу видно женатика, — перебил его Олег, — совсем отвык от светских оборотов речи. Милый Бобик, если есть день рождения, должна быть и новорожденная. Естественный вопрос: куда ты ее подевал? Мы, например, желаем ее поздравить.

— А, ну да, — с облегчением сказал Лутовкин. — Черт! Сейчас подошлю.

И удалился.

— Растерялся Барбуда, — сказал ему вслед Олег. — Слушай, — он повернулся к Севе, — ты только Надюшке не докладывай, что мы тут без нее мероприятие провели. В конце концов это я навязался… со своими василисками. Соображаешь?

— Почему с василисками? — улыбаясь, спросил Сева. — От Василисы или от василисков?

Олег не понял шутки (по правде сказать, довольно натужной) и потому нахмурился.

Так в чинном молчании они подошли к двери и встали по обе стороны, ожидая появления дам.

7

Вошли две девушки: одна поплотнее, светловолосая, в пышном голубом платье (не стоило труда определить, что это у нее резкий голос и серебристый смех), другая в темно-синем, джинсовом, с неправильным свирепым личиком, темные волосы распущены по плечам, на груди черный шелковый бант.

— А вот и мы, — произнесла толстушка. — Добрый вечер, мальчики…